5f72ab5d

Акимов Игорь - Легенда О Малом Гарнизоне



Игорь Акимов.
Легенда о малом гарнизоне
1
Что было до этого - он не помнил. Был выключен совершенно: ни чувств, ни мыслей. Темнота. Но в какой-то момент сознание проклюнулось, пробилось и понеслось на него, словно утренняя электричка.

Он ощутил, что летит: не падает, а именно летит, но не на самолете - он никогда не летал на самолете и потому не знал, как это бывает, - а просто так летит, сам по себе, а навстречу свет - все ярче, ярче. И звук поднимается снизу знакомый - вроде бы гогот.

И вот уж он летит высоко вдоль кромки моря, над крутыми скалами, над птичьим базаром. Он летит, оглушенный скрипом птичьих глоток, планирует, а они мечутся вокруг и сквозь него, потому что он совсем бестелесный, как тень: весь - кроме выемки возле правого плеча, под ключицей, кроме этой выемки, в которую бьют в два молота - гуп-гуп, гуп-гуп, - совсем не больно, но удары тяжелые, прямо в мозг отдаются. Он летит, а навстречу свет все ярче, ярче, и вот уже не видно в этом ослепительном сиянии ни скал, ни птиц, только молоты ладно бьют в выемку под ключицей да какая-то настырная чайка пристроилась рядом, скребет воздух простуженным горлом...
Сознание вернулось к нему совсем. Тимофей это понял по тому, что опять ощущал все тело, а через тело - окружающий мир. Он понял, что лежит на земле навзничь; что под ключицей у него рана и это пульс в ней так отдается; что солнце бьет ему прямо в лицо и былинка щекочет в ухе.

Но шевелиться нельзя. И открывать глаз нельзя. Он не знал почему, но инстинкт подсказывал: замри.
Усилием воли Тимофей выжал из себя последний туман беспамятства, и тогда скрежет чайки трансформировался в отчетливую немецкую речь.
- Ну вот, я же говорил: он очнется. Гляди, гляди!.. Опять веки дрогнули!
- Да пристрели ты его к свиньям, Петер. Пристрели и пойдем. Первый взвод уже на машине.
- Успеем... Ты погляди, какие руки. Его бы на ферму - он бы один любую ферму потянул.

Ах, Харти, почему мне так не повезло? Почему я должен был родиться именно в этом дурацком столетии, когда справедливость поругана, растоптана и забыта. Представляешь, милый?

Три века назад эта великолепная особь стала бы моим личным призом. И это было бы справедливо, поскольку именно я не поленился нагнуться к навозной куче, именно я разглядел в ней жемчужное зерно... Ах, Харти, я бы послал этого варвара на ферму к моей доброй матушке...
- Он что-то задумал, Петер.
- Вижу.
- Не можешь пристрелить его сам - дай мне. Мне все равно надо будет сегодня кого-нибудь из этих ухлопать. На счастье. Такая у меня система. Так было в Польше, и во Франции, и каждый раз на Балканах.

Я пришивал хоть одного в первый же день - меня этому дед научил, а он самого Бисмарка видел два раза! - и потом у меня все получалось в любой заварухе.
Их двое, определил Тимофей. По голосам. Дело происходило на вершине пригорка, звуки сюда как бы тянулись отовсюду - отчетливые и сочные.

Чуть пониже, в полусотне метров, огибая пригорок, шла по шоссе батарея самоходок. Гусеницы лязгали по булыжнику, грохотали моторы; казалось, они проходят совсем рядом, но для Тимофея они не существовали - ведь до них полста метров, ого как далеко!

И тупорылой трехтонки, стоявшей с заведенным мотором на съезде с шоссе, и солдат, бродивших по разбитой позиции и весело галдевших, - ничего этого не существовало сейчас для Тимофея, потому что его отделяло от них какое-то расстояние. Значит, в данный момент они не в счет.

Сейчас единственная реальность: где-то совсем рядом (руку протяни - достанешь) двое врагов. Их двое. Понача



Назад